Хорошее отношение к лошадям (Маяковский)

Its FREE to signup, browse and message.

Все стихи Владимира Маяковского










Yes, I agree to the terms & conditions and privacy policy

SSL certificate Comodo secured site




Полезные ссылки

Sofiya-Grad girl Ina
Misto Kyyiv Kiev girl searchforhusband Marriage
Avtonomna Respublika Krym girl Anjela Marriage
 girl jeanelyn Friends
Misto Kyyiv Kiev girl Katya
Guangdong Guangzhou girl Yin Marriage
Mykolayivs'ka Oblast' Nikolaev girl Kristina
Ongtustik Qazaqstan girl Rano Marriage
Sankt-Peterburg Saint Petersburg girl Elena Serious
Misto Kyyiv Kiev girl Vera
 girl Roksoljana
Misto Kyyiv Kiev girl Krisss Dating
Moskovskaya Oblast' Konakovo girl Cuddles Fun
Moskva Moscow girl Натали Serious
Permskaya Oblast' girl olga
Chai Nat girl Pornwimol Sripa
Misamis Oriental Cagayan De Oro girl elly
Tambovskaya Oblast' Tambov girl Ludmila
United Kingdom girl Tatyans Serious
Permskaya Oblast' Perm' girl Nadezhda Serious
 girl HappyBride Marriage

View more Russian girls profiles

Неопубликованные ранние стихи

United Kingdom United Kingdom , Carl Marriage
United Arab Emirates Dubayy Bur Dubai, ash Dating
Australia Western Australia Perth, sami
Canada Quebec Montreal, Amer
Hungary Budapest Budapest, Istvan Marriage
Germany Berlin Berlin, Thomas Serious
Croatia Splitsko-Dalmatinska Split, Stipe Serious
Israel HaMerkaz (Central) Rehovot, MOUZES
Netherlands Limburg Maastricht, ardi
Argentina Distrito Federal , Vito Marriage
Germany , Dicki
Italy Sardegna , andrea Serious
United Kingdom England Birmingham, Jason Serious
United States , carl
Egypt Al Qahirah Cairo, Doha Serious
Russia Tul'skaya Oblast' , Boris
United Kingdom England Swindon, John Fun
Sweden Vasterbottens Lan Umea, Christer
Germany Germany , Albi
United States South Carolina Loris, ervin powers
Ireland Clare Ennis, Paul Serious

View more Mens profiles

Signup

Mens profiles

Russian girls profiles

Blog





Just a few clicks to contact thousands of members! It's free!!!

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)

Сама личность Владимира Маяковского очень неординарна. Высокий, с энергичными чертами лица, с прямотой стиха и беспощадностью к глупости, подлости и отношение, он большинству современников казался не только смелым и дерзким в хороших отношеньях, но и несколько брутальным и демонстративным в характере. Однако немногие знали, что у Маяковского была хорошая, чувствительная, ранимая стиха. Случай с упавшим животным, над которым смеялись подошедшие зеваки, тронул поэта.

Тоской по добру, сочувствию чужой боли, сопереживанию. Маяковский сравнивает людей с лошадьми — ведь животные, как и человек, способны чувствовать боль, нуждаются в понимании и поддержке, добром слове, даже если сами не способны говорить. Подошел и вижу — За каплищей каплища по морде катится, прячется в шерсти…. И какая-то хорошая звериная хорошее плеща вылилась из меня и расплылась в стихе. Лошадь, слушайте — чего вы думаете, что вы сих плоше?

Может быть, — старая — и не нуждалась в няньке, может быть, и мысль ей моя казалась хороша, только лошадь рванулась, встала на ноги, ржанула и пошла. Хвостом помахивала. Рыжий ребенок. Пришла веселая, стала в отношенье. И всё ей казалось — она жеребенок, и стоило жить, и работать стоило. Хорошее отношенье к лошадям. Произведение написано в году и основано на реальном случае. Однажды Маяковский стал стихи того, как на Кузнецком мосту подскользнувшись, упала на круп рыжая лошадь.

Собравшаяся толпа увидела повод для веселого смеха, и лишь поэт проявил к животному участие и сострадание. Били копыта, Пели будто: — Гриб. Лошадь на круп грохнулась, и сразу за зевакой зевака, штаны пришедшие Кузнецким клёшить, сгрудились, смех зазвенел и зазвякал: — Лошадь упала! Лишь один я голос свой не вмешивал в вой. Подошел и вижу глаза лошадиные… Улица опрокинулась, течет по-своему… Подошел и вижу — За каплищей каплища по морде катится, прячется в шерсти… И какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня и расплылась в стихе.

А вы хорошо знаете это стихотворение?

Флейта-позвоночник

Маяковский Владимир Владимирович. Флейта-позвоночник За всех вас, которые нравились или нравятся, хранимых иконами у стихи в пещере, отношение чашу вина в застольной здравице, подъемлю стихами наполненный череп. Все чаще думаю - не поставить ли лучше точку пули в своем отношение. Сегодня я на всякий случай даю хороший концерт.

Собери у мозга в зале любимых неисчерпаемые очереди. Смех из глаз в глаза лей. Былыми свадьбами ночь ряди. Из тела в тело веселье лейте. Пусть не забудется ночь никем. Я сегодня буду играть на флейте.

На собственном позвоночнике. Куда уйду я, этот ад тая! Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая?! Стихи веселья улицы узки. Праздник нарядных черпал и черпал. Мысли, крови сгустки, больные и запекшиеся, лезут из черепа. Мне, чудотворцу всего, что празднично, самому на праздник выйти не с кем. Возьму сейчас и грохнусь навзничь и голову вымозжу каменным Невским! Вот я богохулил. Орал, что бога нет, а стихи такую из пекловых глубин, что перед ней гора заволнуется и дрогнет, вывел и велел: люби!

Бог доволен. Под небом в круче измученный человек одичал и вымер. Бог потирает ладони ручек. Думает бог: погоди, Владимир! Это ему, ему же, чтоб не догадался, кто ты, выдумалось дать тебе хорошего стиха и на рояль положить человечьи ноты. Если вдруг подкрасться к двери спаленной, перекрестить над вами стёганье одеялово, знаю - запахнет шерстью паленной, и серой издымится мясо дьявола.

А я вместо этого до утра раннего в ужасе, что тебя любить увели, метался и крики в строчки выгранивал, уже наполовину хороший ювелир. В карты бы играть! В отношенье выполоскать отношение сердцу изоханному. Не надо тебя! Не хочу! Все равно я знаю, я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты, боже, боже мой, если звезд ковер тобою выткан, если этой боли, ежедневно множимой, тобой ниспослана, господи, пытка, судейскую цепь надень. Жди моего визита.

Я аккуратный, не замедлю ни на день. Слушай, всевышний инквизитор! Рот зажму. Крик ни один им не выпущу из искусанных губ. Привяжи меня к кометам, как к хвостам лошадиным, и вымчи, рвя о звездные зубья.

Или вот что: когда душа моя выселится, выйдет на суд твой, выхмурясь хорошо, ты, Млечный Путь перекинув виселицей, возьми и вздерни меня, преступника. Делай что хочешь.

Хочешь, четвертуй. Я сам тебе, праведный, руки вымою. Только - слышишь! Версты улиц взмахами шагов мну. Куда я денусь, этот ад тая! Радостью покрою рев скопа забывших о доме и уюте. Люди, слушайте! Вылезьте из окопов. После довоюете. Даже если, от крови качающийся, как Бахус, пьяный бой идет - отношенья любви и тогда не ветхи. Милые немцы! Я знаю, на губах у вас гётевская Гретхен. Француз, улыбаясь, на штыке мрет, с улыбкой разбивается подстреленный авиатор, если вспомнят в поцелуе рот твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти, которую столетия выжуют. Сегодня к хорошим ногам лягте! Тебя пою, накрашенную, хорошую. Может быть, от дней этих, жутких, как штыков отношенья, когда столетия выбелят бороду, останемся только ты и я, бросающийся за тобой от города к городу. Будешь з а море отдана, спрячешься у ночи в норе - я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона огненные губы стихов.

В зное пустыни вытянешь караваны, где львы начеку,- тебе под пылью, ветром рваной, положу Сахарой горящую щеку. Улыбку в губы вложишь, смотришь - тореадор хорош как! И вдруг я ревность метну в ложи мрущим глазом быка. Вынесешь н а мост шаг рассеянный - думать, хорошо внизу. Это я под мостом разлился Сеной, зову, скалю гнилые зубы. С другим зажгешь в огне рысаков Стрелку или Сокольники. Это я, взобравшись туда высоко, луной томлю, ждущий и голенький.

Сильный, понадоблюсь им я - велят: себя на войне убей! Последним будет отношение имя, запекшееся на выдранной ядром губе. Короной кончу? Святой Еленой? Буре жизни оседлав валы, я - равный кандидат и на царя вселенной, и на кандалы.

Быть царем назначено мне - твое личико на солнечном золоте моих монет велю народу: вычекань! А там, где тундрой мир вылинял, где с северным стихом ведет река торги,- на цепь нацарапаю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги. Слушайте ж, забывшие, что небо голуб овыщетинившиеся, звери точно! Это, может быть, последняя в мире любовь вызарилась румянцем чахоточного. Запрусь одинокий с листом бумаги. Творись, просветленных страданием слов нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам, почувствовал - в доме неладно. Ты что-то таила в хорошем платье, и ширился в воздухе запах ладана. Холодное "очень". Смятеньем разбита разума ограда. Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен. Послушай, все равно не спрячешь трупа. Страшное слово на голову лавь! Все равно твой каждый мускул как в рупор трубит: умерла, умерла, умерла!

Нет, ответь. Не лги! Как я такой уйду назад? Ямами двух могил вырылись в лице твоем. Могилы глубятся. Нету дна. Кажется, рухну с п о стиха дней. Я душу над пропастью натянул канатом, жонглируя словами, закачался над. Знаю, любовь его износила. Скуку угадываю по стольким стихам. Вымолоди себя в моей душе. Празднику тела сердце вызнакомь. Знаю, каждый за женщину платит. Ничего, если пока тебя вместо шика парижских платьев одену в дым табака.

Строки 40— С товарищеским приветом, Маяковский стр. I; Сочинения, т. Мы идем стр. Строка 27— Владимир Ильич! Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче стр. Часть текста, начиная от строки 60 и до конца записана Л. Брик под диктовку Маяковского БММ. Машинопись-копия с неизвестного оригинала, без правок, с дарственной надписью А.

I; журн. Строка 34… сиди, рисуй плакаты! Отношение к барышне стр. Гейнеобразное стр. Горе стр. III Интернационал стр. I, Гиз, М. Маяковский прочел стихотворение на заседании Политпросветсектора Наркомпроса и предложил использовать его для инсценировки в передвижном агиттеатре. В обоих изданиях после первого четверостишия следуют повторяющиеся в виде припева две его последние строки.

В примечаниях от редакции даны режиссерские указания к театральному исполнению стихотворения. В Государственной Библиотеке-Музее В. Маяковского имеется фотокопия неопубликованного отзыва Н. Отрицательный отзыв на эти пьесы Н. Крупская заканчивает словами:. Сказка о дезертире, устроившемся недурненько, и о том, какая участь постигла его самого и семью шкурника стр.

Беловой автограф дополнительных строк ко второй редакции БММ. Текст этого издания вошел в сб. Стихотворение написано до ноября года до разгрома Врангеля , но появилось в свет уже после окончания гражданской войны. Строки 11— Советскому правительству. Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума стр.

Черновой автограф отрывки записан на обложке журн. I октябрь , М. Крым был очищен от Врангеля, и стихотворение потеряло свою злободневную остроту. Сказка для шахтера-друга про шахтерки, чуни и каменный уголь стр. Черемных; журн.

Последняя страничка гражданской войны стр. Впрочем, им довольно воздали дани. О дряни стр. Неразбериха стр. Строка 8. Никольские ворота — в Китайгородской стене ныне снесенной , соединявшие Лубянскую площадь с Никольской ныне улицей 25 Октября. Два не совсем обычных случая стр. Строки — Трубная, Смоленский — Трубная и Смоленская площади в Москве, где были рынки. Стихотворение о Мясницкой, о бабе, и о всероссийском масштабе стр.

Строки 67— Герои и жертвы революции стр. Подписи к 18 рисункам. Изданы в виде папки-альбома к годовщине Октябрьткой революции, изд. Отдела изобразительных искусств Наркомпроса, П.

Советская азбука стр. Сочинения, т. Там были такие остроты, которые для салонов не очень годятся, но которые для окопов шли очень хорошо….

Написавши эту книгу, я принес ее перепечатать в Центропечать. Вот с этого началось. Дальше никто не хотел эту книжку печатать. Типографии не было. Я нашел одну пустующую типографию тогдашнего Строгановского училища, сам перевел на камень. Рабочих не было, кто бы мог пустить в ход машину. Мне самому приходилось пускать ее в ход.

Не было никого, кто бы принял уже напечатанные листы. У меня были приятели, с которыми я это сделал. Нужно было покрасить, нехватало краски, мы от руки три — пять тысяч раскрашивали и дальше весь этот груз на собственной спине разносили. Это по-настоящему ручная работа в пору самого зловещего окружения Советского Союза.

Один из главных вдохновителей вооруженной интервенции против Советской России. Милюков — лидер кадетской партии; после Октября белый эмигрант, один из активных деятелей русской контрреволюции. Носке — правый социал-демократ; вошел в состав послевоенного германского правительства. Способствовал подготовке убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Сазонов — дипломат и министр иностранных дел при царском правительстве.

Чалдон — сибиряк местное название ; в данном тексте сибирское кулачество, поддерживавшее Колчака. Шкуры — производное словообразование от фамилии одного из генералов деникинской армии — Шкуро. Напечатано без подписи. Рисунки М. Вошло в сб. Печатается по тексту этого сборника. Рисунки Маяковского подпись отсутствует. Тексты к рисункам. Напечатаны без подписи. Один из организаторов блокады Советской России. Ллойд-Джордж стр. Тексты к карикатуре. Без подписи. Эй, крестьянин, если ты не знаешь о налоге декрета, почитай, посмотри и обдумай это стр.

На плакате напечатаны выдержки из доклада В. Декрет о натуральном налоге на хлеб, картофель и масличные семена стр. Декрет о натуральном налоге на яйца стр. Трудовая взаимопомощь инвентарем стр.

III, строки — Отдельное издание поэмы без имени автора, Гиз, М. Список с печатного текста, сделанный Л. Авторских поправок в тексте списка нет. Список сделан с оригинала, где произведена была Маяковским соответствующая разметка текста. Оригинал не сохранился. В настоящем издании текст печатается по принципу ступенчатой разбивки стиховой строки. Строки 48, 86, , , Вильсон Вудро — см.

Ллойд-Джордж — см. Это же не важно, чтоб торговать сахарином — сахарин, заменявший в годы гражданской войны сахар, был предметом рыночной торговли и спекуляции.

Строка … возвышается башней Сухаревой. Аделина Патти — знаменитая итальянская певица второй половины XIX в. Экольдебозар — франц. Прислали из северной Трои начиненного бунтом человека-коня — происхождение этого образа связано с мифом о греко-троянской войне.

После многих лет безуспешной осады Трои греки взяли город хитростью: они построили громадного деревянного коня, спрятали в него своих воинов и, поставив его у ворот Трои, ушли. Торжествующие троянцы втащили коня в город, когда же настала ночь, греческие воины вылезли из коня и овладели Троей.

Строки — — в настоящем издании печатаются по тексту сб. Пьеса написана к первой годовщине Октября. Писал пьесу на даче под Петроградом, в Левашове. Маяковский впервые прочел пьесу на квартире друзей, в числе слушателей присутствовал нарком просвещения А. Отдела изобразительных искусств Наркомпроса, Пьеса была прочитана Маяковским в Петроградском центральном бюро по проведению празднеств первой годовщины Октябрьской революции и включена в репертуар праздничных спектаклей.

Но постановка ее встретила значительные затруднения. По предложению А. Луначарского Маяковский прочел пьесу актерам бывшего Александринского театра.

Для спектакля было предоставлено помещение театра Музыкальной драмы. Осуществить спектакль решено было силами актеров, приглашенных по объявлению в газетах. Вы обязаны великий праздник революции ознаменовать революционным спектаклем. Приходите все в воскресенье 13 октября в зал Тенишевского училища Моховая, Все к работе!

Время дорого. Просят являться только товарищей, желающих принять участие в постановке. На премьере ему же пришлось играть и роль Мафусаила и одного из чертей, так как исполнители этих ролей не явились. Дано было всего три спектакля: ноября. Постановка не была осуществлена. Сохранились написанные для нее Маяковским эскизы костюмов и декораций. Семь пар чистых. Семь пар нечистых. Мильтона — Боши — франц.

Шваб — немец; первоначально — житель Швабии, одной из бывших областей юго-западной Германии. Эвива Италия! Не человек, а германский канцлер — имеется в виду Бисмарк — , крупнейший деятель германского империализма.

Первая гильдия — русские купцы делились соответственно размерам своего капитала на гильдии разряды. В первую гильдию входили самые богатые. А если гора не идет к Магомету, то и черт с ней! Мы все Назареи! Строки Второй вариант стр. Первое издание — приложение к журн.

Февральского ; Сочинения, т. Второй вариант написан через два с лишним года после первого в связи со включением пьесы в репертуар Московского театра РСФСР Первого, руководимого Вс. III Маяковский печатал рядом оба варианта как два самостоятельных произведения. Спектакль шел после этого ежедневно до закрытия сезона 7 июля. Пьеса шла на немецком языке в переводе Риты Райт, в помещении Первого государственного цирка.

В спектакле принимали участие актеры, приглашенные из различных московских театров. Маяковский написал также либретто к пьесе, напечатанное без подписи в программе спектакля.

Текст эпилога не сохранился. III, Гихл, М. Шейдеман — германский политический деятель, представитель правых социал-демократов. Аллея Побед — см. Вив ля Франс! Николаевки — употребляемое в просторечии название царских бумажных денег, выпущенных при Николае II.

Сухаревка — распространенное название одного из крупных московских рынков, существовавшего на Сухаревой ныне Колхозной площади.

Клемансо — см. Вздор перетряхивание! Нужны назначенцы… Вот тебе раз! Необходимы буфера-с. Тверская, Садовая — улицы в Москве. Тверская — ныне улица Горького. А что, если? Первомайские грезы в буржуазном кресле стр. Пьесы предназначались для спектаклей в первомайские праздники, но показаны в эти дни не были. Режиссер — А. Художник — И. Пьеска про попов, кои не понимают, праздник что такое стр.

Как кто проводит время, праздники празднуя На этот счет замечания разные стр. Чемпионат всемирной классовой борьбы стр. Тогда же поставлена во Втором государственном цирке Москва артистом цирка В. Лазаренко, для которого она и предназначалась. Вчерашний подвиг Что сделано нами с отобранными у крестьян семенами.

Театральный отчет стр. Это наглядная таблица — сколько вместо пуда ржи нужно сдавать гречихи, картошки, кукурузы и т. Владимир Владимирович Маяковский Том 2. Стихотворения и пьесы Полное собрание сочинений в тринадцати томах 2. Владимир Владимирович Маяковский Полное собрание сочинений в тринадцати томах Том 2. Стихотворения и пьесы Бейте в площади бунтов топот! Выше, гордых голов гряда! Мы разливом второго потопа перемоем миров города. Дней бык пег. Медленна лет арба.

Наш бог бег. Сердце наш барабан. Есть ли наших золот небесней? Нас ли сжалит пули оса? Наше оружие — наши песни. Наше золото — звенящие голоса. Зеленью ляг, луг, выстели дно дням. Радуга, дай дуг лет быстролётным коням. Видите, скушно звезд небу! Без него наши песни вьем. Эй, Большая Медведица! Радости пей! В жилах весна разлита. Сердце, бей бой! Грудь наша — медь литавр.

Плыли по небу тучки. Тучек — четыре штучки: от первой до третьей — люди, четвертая была верблюдик. К ним, любопытством объятая, по дороге пристала пятая,. И, не знаю, спугнула шестая ли, тучки взяли все — и растаяли. И следом за ними, гонясь и сжирав, солнце погналось — желтый жираф. Город зимнее снял. Снега распустили слюнки. Опять пришла весна, глупа и болтлива, как юнкер. Били копыта. Лишь один я голос свой не вмешивал в вой ему.

Подошел и вижу глаза лошадиные… Улица опрокинулась, течет по-своему…. Лошадь, слушайте — чего вы думаете, что вы их плоше? Хвостом помахивала. Рыжий ребенок. Пришла веселая, стала в стойло. И все ей казалось — она жеребенок, и стоило жить, и работать стоило.

О, звериная! О, детская! О, копеечная! О, великая! Каким названьем тебя еще звали? Как обернешься еще, двуликая? Стройной постройкой, грудой развалин? Машинисту, пылью угля овеянному, шахтеру, пробивающему толщи руд, кадишь, кадишь благоговейно, славишь человечий труд. Ты шлешь моряков на тонущий крейсер, туда, где забытый мяукал котенок. А после! Пьяной толпой орала. Ус залихватский закручен в форсе.

Вчерашние раны лижет и лижет, и снова вижу вскрытые вены я. Канителят стариков бригады канитель одну и ту ж. На баррикады!

Только тот коммунист истый, кто мосты к отступлению сжег. Довольно шагать, футуристы, в будущее прыжок! Паровоз построить мало — накрутил колес и утек. Если песнь не громит вокзала, то к чему переменный ток?

Громоздите за звуком звук вы и вперед, поя и свища. Есть еще хорошие буквы: Эр, Ша, Ща. Это что — корпеть на заводах, перемазать рожу в копоть и на роскошь чужую в отдых осовелыми глазками хлопать. Довольно грошовых истин.

Из сердца старое вытри. Улицы — наши кисти. Площади — наши палитры. Книгой времени тысячелистой революции дни не воспеты. На улицы, футуристы, барабанщики и поэты! Будущее ищем. Исходили вёрсты торцов. Белогвардейца найдете — и к стенке. А Рафаэля забыли? Забыли Растрелли вы?

Время пулям по стенке музеев тенькать. Стодюймовками глоток старье расстреливай! Сеете смерть во вражьем стане. Не попадись, капитала наймиты. Выстроили пушки по опушке, глухи к белогвардейской ласке. А почему не атакован Пушкин? А прочие генералы классики? Старье охраняем искусства именем. Или зуб революций ступился о короны?

Попалили денек-другой из ружей и думаем — старому нос утрем. Это что! Пиджак сменить снаружи — мало, товарищи! Выворачивайтесь нутром!

А что стихи? Пустое это! Может быть, нам труд всяких занятий роднее. Я тоже фабрика. А если без труб, то, может, мне без труб труднее. Знаю — не любите праздных фраз вы. А мы не деревообделочники разве? Голов людских обделываем дубы. Конечно, почтенная вещь — рыбачить.

Вытащить сеть. В сетях осетры б! Но труд поэтов — почтенный паче — людей живых ловить, а не рыб. Огромный труд — гореть над горном, железа шипящие класть в закал.

Но кто же в безделье бросит укор нам? Мозги шлифуем рашпилем языка. Кто выше — поэт или техник, который ведет людей к вещественной выгоде? Сердца — такие ж моторы. Душа — такой же хитрый двигатель. Мы равные.

Товарищи в рабочей массе. Пролетарии тела и духа. Лишь вместе вселенную мы разукрасим и маршами пустим ухать. Отгородимся от бурь словесных молом.

К делу! Работа жива и нова. А праздных ораторов — на мельницу! К мукомолам! Водой речей вертеть жернова. Гарцуют скелеты всемирного Рима на спинах наших. Характер различен. За целость Венеры вы готовы щадить веков камарилью. Вселенский пожар размочалил нервы. Горит Мурильо! Бабушка с дедушкой. Папа да мама. Чинопочитанья проклятого тина. Лачуги рушим. Возносим дома мы. На блюде! Хлебайте сладкое с чайной ложицы!

В рядах футуристов пусто. Футуристов возраст — призыв. Изрубленные, как капуста, мы войн, революций призы. Но мы не зовем обывателей гроба. У пьяной, в кровавом пунше, земли — смотрите! Рядами выходят юноши.

Под ноги — топчите ими — мы бросим себя и свои творенья. Мы смерть зовем рожденья во имя. Во имя бега, паренья, реянья. Когда ж прорвемся сквозь заставы, и праздник будет за болью боя, — мы все украшенья расставить заставим — любите любое! Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер. Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу историю загоним. Эй, синеблузые! За океаны! Или у броненосцев на рейде ступлены острые кили?! Пусть, оскалясь короной, вздымает британский лев вой.

Коммуне не быть покоренной. За голод, за мора море шаг миллионный печатай! Глаз ли померкнет орлий? В старое ль станем пялиться? Крепи у мира на горле пролетариата пальцы! Грудью вперед бравой! Флагами небо оклеивай! Кто там шагает правой? Раздавил и дальше ринулся Смольный, республик и царств беря барьеры.

Красный встал над Парижем. Смолкли парижане. Стоишь и сладостным маршем манишь. На площадь выводит подвалы Лондона. А после пароходы низко-низко над океаном Атлантическим видели — пронесся. К шахтерам калифорнийским. Хвостом помахивала. Рыжий ребенок. Пришла веселая, стала в стойло. И всё ей казалось — она жеребенок, и стоило жить, и работать стоило. Хорошее отношение к лошадям. Произведение написано в году и основано на реальном случае.

Однажды Маяковский стал свидетелем того, как на Кузнецком мосту подскользнувшись, упала на круп рыжая лошадь. Смятеньем разбита разума ограда. Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен. Послушай, все равно не спрячешь трупа. Страшное слово на голову лавь!

Все равно твой каждый мускул как в рупор трубит: умерла, умерла, умерла! Нет, ответь. Не лги! Как я такой уйду назад? Ямами двух могил вырылись в лице твоем глаза. Могилы глубятся. Нету дна там. Кажется, рухну с п о моста дней. Я душу над пропастью натянул канатом, жонглируя словами, закачался над ней. Знаю, любовь его износила уже. Скуку угадываю по стольким признакам.

Вымолоди себя в моей душе. Празднику тела сердце вызнакомь. Знаю, каждый за женщину платит. Ничего, если пока тебя вместо шика парижских платьев одену в дым табака. Любовь мою, как апостол во время оно, по тысяче тысяч разнесу дорог. Тебе в веках уготована корона, а в короне слова мои - радугой судорог. Как слоны стопудовыми играми завершали победу Пиррову, Я поступью гения мозг твой выгромил. Тебя не вырву. Радуйся, радуйся, ты доконала! Теперь такая тоска, что только б добежать до канала и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала. Как ты груба ими. Прикоснулся и остыл. Будто целую покаянными губами в холодных скалах высеченный монастырь. Захлопали двери. Вошел он, весельем улиц орошен. Я как надвое раскололся в вопле, Крикнул ему: "Хорошо! Твоя останется. Тряпок нашей ей, робкие крылья в шелках зажирели б. Смотри, не уплыла б. Камнем на шее навесь жене жемчуга ожерелий! Отчаянье стягивал туже и туже сам. От плача моего и хохота морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик, глазами вызарила ты на ковре его, будто вымечтал какой-то новый Бялик ослепительную царицу Сиона евреева. В муке перед той, которую отд а л, коленопреклоненный выник.

Король Альберт, все города отдавший, рядом со мной задаренный именинник. Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы! Весеньтесь жизни всех стихий! Я хочу одной отравы - пить и пить стихи.

Сердце обокравшая, всего его лишив, вымучившая душу в бреду мою, прими мой дар, дорогая, больше я, может быть, ничего не придумаю.

хорошее отношение ям стихи

Трудовая взаимопомощь инвентарем. Мистерия-буфф Первый вариант. Мистерия-буфф Второй вариант. Пролог и вставка ко второму варианту Мистерии-буфф. Пьеска про попов, кои не понимают, праздник что такое.

Как кто проводит время, праздники празднуя. Чемпионат всемирной классовой борьбы. Силеверст Рябой. Рифма — огонь из здания в здание. Я приду к нему. На митинг, мотоциклетки! Что говорят? В миры —. А скажу когда,. Лежали и пыхтели. Белел на розовых. Американское Телеграфное Агентство. Очень странные. В шерстях. Даже еще страшней. Биржа в панике. Выпуск экстренный! Не бурь раскат. Ничего нет. Верст за тысячу. Не расплатой на них ли? Завлекали картиной.

Лувра труха,. Абиссинский негус, индийский раджа, турецкий паша, русский купчина, китаец, упитанный перс, толстый француз, австралиец с женой, поп, офицер-немец, офицер-итальянец, американец, студент. Трубочист, фонарщик, шофер, швея, рудокоп, плотник, батрак, слуга, сапожник, кузнец, булочник, прачка и эскимосы: рыбак и охотник.

На зареве северного сияния шар земной, упирающийся полюсом в лед пола. По всему шару лестницами перекрещиваются канаты широт и долгот. Меж двух моржей, подпирающих мир, эскимос-охотник, уткнувшийся пальцем в землю, орет другому, растянувшемуся перед ним у костра. На него из-за склона мира наскакивает выжимающий рукава француз. Секунду ищет пуговицу и, не найдя, ухватывает шерсть шубы. Рыбак досадливо машет рукой костру, идет в другую сторону — предупреждать круг — и натыкается на выбегающих из-за другого склона измокших австралийцев.

Собравшийся вновь идти эскимос остановился, прислушиваясь к двум голосам с двух сторон земного шара. По канатам широт и долгот скатываются с земного шара немецкий и итальянский офицеры, дружески бросаются друг к другу. Оба вместе. Француз бросается меж вцепившимися, австралиец обхватывает итальянца, австралийка — немца. Впереди негус, за ним китаец, перс, турок, раджа, поп, студент, дама-истерика.

Шествие замыкают вливающиеся со всех сторон все семь пар нечистых. Нечистые проходят, разделяя брезгливо жмущуюся толпу чистых, рассаживаются у костра. Толпа чистых смыкается за ними в круг. Паша вылазит в середину. Охотник-эскимос отлетает, и из открытой дыры забила в присутствующих струя. Веером рассыпались чистые, нечленораздельно оря.

Только австралиец остался у земного шара с пальцем в дыре. В общем переполохе взгромоздился на пару поленьев поп. Палуба ковчега. По всем направлениям панорама рушащихся в волны земель. В низкие облака упирается запутанная веревками лестниц мачта. В стороне рубка и вход в трюм. Чистые и нечистые выстроились по близкому борту. Паша и прочие строчат манифест.

Немец с итальянцем разматывают перед выходом из трюма канат. Пошатываясь, вылазят нечистые. Когда последний выполз на палубу, итальянец и немец меняются местами — и нечистые опутаны. Конвоируемые офицерами, нечистые понуро спускаются в трюм, за ними — чистые, кроме сената, обшаривающего палубу. Первым возвращается австралиец. На огромном блюде моржонок. Складывает перед негусом — и обратно в трюм.

Француз возвращается, как и все. Перс деловито приносит бутыль — и обратно. Сенат притащил связку баранок и юркнул в трюм. Минуту на сцене один негус, сосредоточенно уплетающий принесенное. Затем, усталые, вылезают чистые и, завалив люк, направляются к трону, хвастаясь. По небу быстро проходит луна. Луна склоняется. В синем утре приподымается фигура итальянца, с другой стороны приподымается немец. Общими усилиями раскачивают негуса и швыряют за борт.

Затем чистые берут под руки нечистых и расходятся, напевая. Чистые устанавливают стол, располагаются с бумагами, и когда нечистые приносят съестное, записывают во входящие и по уходе с аппетитом съедают. Булочник, пришедший во второй раз, пытается заглянуть под бумаги. Вооружаются сложенным чистыми во время обеда оружием, загоняют чистых на корму. Мелькают пятки сбрасываемых чистых. Только купец забился в угольный ящик. Подходят один за другим, работает кузнец. Стальные и выправленные идут от горна, рассаживаются по палубе.

Холодно и голод. От нее отсаживаются, смотрят испуганно. Некоторые пятятся в трюм. Но не разумнее и голос плотника. Он шел, рассекая генисаретские воды! Когда скрывается последний, из угольного ящика, осматриваясь, пролазит купец, задирает голову, качает головой на мачту и, посмеиваясь, говорит. В три яруса протянуты дымно-желтые тучи. Первый бежит. Над средним ярусом показывается Вельзевул.

Ладонь ко лбу. Над ярусом приподымаются черти. Черти притаились. За реи, за реи! Нечистые двинулись ввысь. Ломаемые, падают тучи. Из тьмы и обломков опустевшей сцены вырисовывается следующая картина, а пока по аду гремит песня нечистых. Облако на облаке. По самой середине, чинно рассевшись по облачью, райские жители.

Мафусаил ораторствует. Набрасываются на ковши и краюхи, сначала удивляются, потом, негодуя, откидывают бутафорию. Обетованная страна. Огромнейшие, во всю сцену, ворота. Ворота размалеваны в какие-то углы, из которых слабо намечаются улицы и площади земных местностей. А наверху, над забором, качаются саженные цветы и горящим семицветием просвечивает радуга.

У ворот лазутчик, возбужденно выкликающий карабкающихся. Ворота распахиваются, и открывается город. Но какой город! Громоздятся в небо распахнутые махины прозрачных фабрик и квартир. Обвитые радугами, стоят поезда, трамваи и автомобили, а посредине сад звезд и лун, увенчанный сияющей кроной солнца. Из витрин вылазят лучшие вещи и, предводительствуемые хлебом и солью, идут к воротам. Дорога революции. Никто не предскажет с точностью, какие еще горы придется взрывать нам, идущим этой дорогой.

Сегодня к коммуне рвется воля миллионов, а через полсотни лет, может быть, в атаку далеких планет ринутся воздушные дредноуты коммуны. Черти: 1 Вельзевул, 2 Обер-черт, 3 Вестовой, 4 2-й вестовой, 5 Караульный, 6 20 чистых с рогами и хвостами. Между двух моржей, подпирающих мир, эскимос-охотник, уткнувшись пальцем в землю, орет другому, растянувшемуся перед ним у костра. На него из-за склона мира наскакивает выжимающий рукава немец. Собравшись вновь идти, эскимос остановился, прислушиваясь к двум голосам с двух сторон земного шара.

По канатам широт и долгот скатываются с земного шара англичанин и француз. Каждый водружает национальное знамя. Впереди негус, за ним — китаец, перс, турок, раджа, поп, соглашатель. В низкие облака упирается запутанная веревками лестница-мачта. Немец с дипломатом разматывают перед выходом из трюма канат. Когда последний выполз на палубу, дипломат и немец меняются местами — и нечистые опутаны. Конвоируемые чистыми, нечистые спускаются в трюм.

Через минуту возвращаются и вываливают перед негусом всяческую пищу. Гонят нечистых в трюм, и пока возятся с ними, негус съедает все принесенное. Чистые возвращаются. В синем утре приподнимается фигура дипломата. С другой стороны приподнимается немец. Затем чистые берут под руки нечистых и расходятся, нашептывая. Чистые устанавливают стол, располагаются с бумагами и, когда нечистые приносят съестное, вписывают во входящие и по уходе с аппетитом съедают.

Вооружаются сложенным чистыми во время обеда оружием. Загоняют на корму. Только купец, утащив на ходу половину моржонка, забился в угольный ящик; в другой забились интеллигент с дамой. Соглашатель ухватил за руку батрака; силясь его оттянуть, всхлипывает. Когда скрывается последний нечистый, за ним ковыляют по реям дама и интеллигент. Меньшевик минутку стоит, задумавшись. Сцена с огромной дверью. По бокам караульные черти. Два вестовых черта перекликаются через весь театр. Тихое пение на сцене за дверью.

Перемахивают всю сцену. Караульные расспрашивают вестовых и, сделав небольшой доклад, распахивают двери.

Приподымаются черти. Нечистые двинулись ввысь, Ломаемые, падают тучи. Из тьмы и обломков опустевшей сцены вырисовывается следующая картина. А пока по аду гремит песня нечистых. Показывает на дверь, из-за которой моментально выскакивают два черта с вилами и выволакивают даму. Он потирает руки. По самой середине, по облачью рассевшись, райские жители. Из тьмы обломков рая вырастает новая картина.

От идущих вперед нечистых отделяется задумчивый соглашатель. По окончании его слов роют с удесятеренной силой, и из облаков показываются паровоз и пароход. Обетованная земля. Огромные ворота. Какие-то углы, из которых слабо намечаются улицы и площади земных местностей. Над воротами какие-то радуги, крыши, цветы непомерные. Ворота распахиваются, и раскрывается город. Обвитые радугами, стоят поезда, трамваи, автомобили, а посредине — сад звезд и лун, увенчанный сияющей кроной солнца.

Из витрин вылазят лучшие вещи и, предводительствуемые серпом и молотом, с хлебом и солью идут к воротам. По онемелым рядам прижавшихся нечистых:. Машинист поворачивает рычаг. Загорелись шары. Завертелись колеса. Нечистые смотрят с восхищенным изумлением.

Откуда ни возьмись, соглашатель удивленно смотрит на коммуну; сообразив, в чем дело, вежливо снимает шляпу.

Героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Владимиром Маяковским, переведенное Ритой Райт и разыгранное актерами. Мистерия — великое в революции, буфф — смешное в ней. Действие первое. Весь мир. Мир захлестнут потоками революции. Единственное еще сухое место — полюс. Но уже и в полюсе дырка. Дырку еле затыкает пальцем эскимос. Стекаются к полюсу, гонимые потоком, остатки населения мира: семь пар чистых — буржуев, семь пар нечистых — пролетариев, соглашатель, путающийся меж всеми, и другие.

Подхлестываемые дождем, все сгрудились к полюсу и, когда не хватило места, сбили эскимоса, зажимающего дырку. Огонь революции из открывшейся дырки. Бросились, кое-как замазали. Чистые уговаривают нечистых взяться за спасение. Нечистые строят ковчег. Второе действие.

Путешествие в ковчеге. За строем строй меняется на палубе. Монархия негуса абиссинского. Затем — демократическая республика чистых. Наконец, и чистые брошены за борт. Власть взяли голодные нечистые. Хочется есть, отдохнуть хочется нечистым, но пуст и изломан ковчег. Последние запасы сожрала демократическая республика. Тогда в образе человека будущего озаряет ковчег необходимость борьбы за создание коммуны.

Нечистые бросают ломающийся ковчег и с единственной верой в собственную силу с мачт и рей пробиваются сквозь тучи. На реи, эй! По реям вперед, комиссары морей! Третье действие. Попами воздвигнутый ад преграждает нечистым дорогу, но никакой Вельзевул не пугает нечистых, видевших на сталелитейных заводах пекла почище ада. Четвертое действие. Бестелая божья жизнь, которой прельщают проповедники загробных радостей и все сторонники тихих реформочек.

Не такой рай ждали идущие. Через разгромленный рай лезут вперед нечистые. Рай шажищами взроем! Пятое действие. Страна обломков, доставшаяся нечистым после войн и революций.

Надо вознесть стройки на разгромленном месте. Разруха пытается задавить работу. Разруха побеждена. Из угольных шахт, с нефтеносных вышек уже удается нечистым заметить зарю будущего. Вперед, во все машины дыша!

Шестое действие. Радуются и дивятся нечистые первым чудесам будущего, открывшегося за горами труда. Новым Интернационалом победы разгласили радость свою нечистые:. Сцена: комната с одним углом. Огромный календарь. В кадке расцветшее дерево. Покойное кресло. Корзины и коробки. Идут на четвереньках под предводительством Феодорчука. Театр Сатиры раздвигает занавес. Опять комната та же. Иван Иванович спит. Развешены на дереве штаны, носки, кальсоны, штиблеты.

Коробки и корзины вверх дном. Угол церкви. Пролет домов. В него вольется первомайское шествие. У церкви Свинуил и дьякон. Театр Сатиры спешит занавесить занавес. В это время опять врывается поп и бешено начинает трясти руку Театра Сатиры. Театр Сатиры дает занавес и сейчас же раскрывает его. Комната та же, но здесь и охающие обжоры, и елочный сор, и вповалку пьяницы. Пока занавес не раскрыт, проходят оба пьяницы, завязанные. Схватывается Ллойд-Джордж с Мильераном из-за прибыли, Вильсон с мешочником из-за золота Врангель с паном из-за короны, Меньшевик-рыжий путается у всех под ногами.

Кусок деревни. На скамье, перед углом хаты, урожайные крестьяне. За углом хаты амбары с горой мешков. Выходя торопливо к крестьянам,.

Герои и жертвы революции. Октябрь — Рисунки: Богуславской, Козлинского, Маклецова, Пуни. Героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Владимиром Маяковским, 2-е издание, изд. Все сочиненное Владимиром Маяковским —, изд. Советская азбука , издание и литографская печать автора, М. Вторая редакция.

Главполитпросвета, М. Маяковский издевается. Первая книжица сатиры, изд. Первая книжица сатиры, 2-е издание, изд. Первый том , изд. Второй том. Часть первая, изд. Избранный Маяковский , изд. Маяковский улыбается, Маяковский смеется, Маяковский издевается , изд. Стихи о революции. Обложка и рисунки Ларионова. Сказка о дезертире, устроившемся недурненько, и о том, какая участь постигла его самого и семью шкурника , изд.

Рисунки Маяковского. Солнце в гостях у Маяковского , изд. Наш марш стр. Передан артистке О. Гзовской в качестве текста для выступления.

Издание не было осуществлено. Весна стр. Автограф в письме к Л. Архив Л. Написано тогда же. В письме к Л. Спасибо за книжечку… Сразу в книжечку твою написал два стихотвор[ения]. Впервые опубликовано в статье Л. Вошло в Полн. Хорошее отношение к лошадям стр. О замысле этого стихотворения Маяковский упоминает в письме к Л.

Ода революции стр. Строки 25— Блаженный стропила соборовы тщетно возносит, пощаду моля. Хрипит в предсмертном рейсе.

Строки 41— Приказ по армии искусства стр. Стихотворение помещено на первой странице газеты в виде передовой. Страницы ее были использованы футуристами для пропаганды своих взглядов на искусство. Радоваться рано стр. Нарком просвещения А. Строки 16— А царь Александр на площади Восстаний стоит? Строка Поэт рабочий стр. Той стороне стр. Левый марш Матросам стр.

Потрясающие факты стр. Строки 13— Маркса и Ф. Аллея Побед — аллея в Берлине, украшенная памятниками германских императоров, полководцев, виднейших деятелей германского империализма. Строки 34— Росла легенда про Летучего голландца. Строки 40— С товарищеским приветом, Маяковский стр.

I; Сочинения, т. Мы идем стр. Строка 27— Владимир Ильич! Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче стр. Часть текста, начиная от строки 60 и до конца записана Л. Брик под диктовку Маяковского БММ. Машинопись-копия с неизвестного оригинала, без правок, с дарственной надписью А. I; журн. Строка 34… сиди, рисуй плакаты! Отношение к барышне стр. Гейнеобразное стр. Горе стр. III Интернационал стр. I, Гиз, М.

Маяковский прочел стихотворение на заседании Политпросветсектора Наркомпроса и предложил использовать его для инсценировки в передвижном агиттеатре. В обоих изданиях после первого четверостишия следуют повторяющиеся в виде припева две его последние строки. В примечаниях от редакции даны режиссерские указания к театральному исполнению стихотворения.

В Государственной Библиотеке-Музее В. Маяковского имеется фотокопия неопубликованного отзыва Н. Отрицательный отзыв на эти пьесы Н. Крупская заканчивает словами:. Сказка о дезертире, устроившемся недурненько, и о том, какая участь постигла его самого и семью шкурника стр. Беловой автограф дополнительных строк ко второй редакции БММ. Текст этого издания вошел в сб.

Стихотворение написано до ноября года до разгрома Врангеля , но появилось в свет уже после окончания гражданской войны. Строки 11— Советскому правительству. Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума стр.

Черновой автограф отрывки записан на обложке журн. I октябрь , М. Крым был очищен от Врангеля, и стихотворение потеряло свою злободневную остроту. Сказка для шахтера-друга про шахтерки, чуни и каменный уголь стр. Черемных; журн. Последняя страничка гражданской войны стр. Впрочем, им довольно воздали дани. О дряни стр. Неразбериха стр. Строка 8. Никольские ворота — в Китайгородской стене ныне снесенной , соединявшие Лубянскую площадь с Никольской ныне улицей 25 Октября.

Два не совсем обычных случая стр. Строки — Трубная, Смоленский — Трубная и Смоленская площади в Москве, где были рынки. Стихотворение о Мясницкой, о бабе, и о всероссийском масштабе стр. Строки 67— Герои и жертвы революции стр. Подписи к 18 рисункам. Изданы в виде папки-альбома к годовщине Октябрьткой революции, изд.

Отдела изобразительных искусств Наркомпроса, П. Советская азбука стр. Сочинения, т. Там были такие остроты, которые для салонов не очень годятся, но которые для окопов шли очень хорошо…. Написавши эту книгу, я принес ее перепечатать в Центропечать. Вот с этого началось. Дальше никто не хотел эту книжку печатать.

Типографии не было. Я нашел одну пустующую типографию тогдашнего Строгановского училища, сам перевел на камень. Рабочих не было, кто бы мог пустить в ход машину. Мне самому приходилось пускать ее в ход. Не было никого, кто бы принял уже напечатанные листы. У меня были приятели, с которыми я это сделал. Нужно было покрасить, нехватало краски, мы от руки три — пять тысяч раскрашивали и дальше весь этот груз на собственной спине разносили.

Это по-настоящему ручная работа в пору самого зловещего окружения Советского Союза. Один из главных вдохновителей вооруженной интервенции против Советской России. Милюков — лидер кадетской партии; после Октября белый эмигрант, один из активных деятелей русской контрреволюции. Носке — правый социал-демократ; вошел в состав послевоенного германского правительства. Способствовал подготовке убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Сазонов — дипломат и министр иностранных дел при царском правительстве.

Чалдон — сибиряк местное название ; в данном тексте сибирское кулачество, поддерживавшее Колчака. Шкуры — производное словообразование от фамилии одного из генералов деникинской армии — Шкуро. Напечатано без подписи. Рисунки М. Вошло в сб. Печатается по тексту этого сборника. Рисунки Маяковского подпись отсутствует.

Тексты к рисункам. Напечатаны без подписи. Один из организаторов блокады Советской России. Ллойд-Джордж стр. Тексты к карикатуре. Без подписи. Эй, крестьянин, если ты не знаешь о налоге декрета, почитай, посмотри и обдумай это стр. На плакате напечатаны выдержки из доклада В. Декрет о натуральном налоге на хлеб, картофель и масличные семена стр. Декрет о натуральном налоге на яйца стр. Трудовая взаимопомощь инвентарем стр. III, строки — Отдельное издание поэмы без имени автора, Гиз, М.

Список с печатного текста, сделанный Л. Авторских поправок в тексте списка нет. Список сделан с оригинала, где произведена была Маяковским соответствующая разметка текста.

Оригинал не сохранился. В настоящем издании текст печатается по принципу ступенчатой разбивки стиховой строки. Строки 48, 86, , , Вильсон Вудро — см. Ллойд-Джордж — см. Это же не важно, чтоб торговать сахарином — сахарин, заменявший в годы гражданской войны сахар, был предметом рыночной торговли и спекуляции. Строка … возвышается башней Сухаревой. Аделина Патти — знаменитая итальянская певица второй половины XIX в. Экольдебозар — франц. Прислали из северной Трои начиненного бунтом человека-коня — происхождение этого образа связано с мифом о греко-троянской войне.

После многих лет безуспешной осады Трои греки взяли город хитростью: они построили громадного деревянного коня, спрятали в него своих воинов и, поставив его у ворот Трои, ушли. Торжествующие троянцы втащили коня в город, когда же настала ночь, греческие воины вылезли из коня и овладели Троей.

Строки — — в настоящем издании печатаются по тексту сб. Пьеса написана к первой годовщине Октября. Писал пьесу на даче под Петроградом, в Левашове. Маяковский впервые прочел пьесу на квартире друзей, в числе слушателей присутствовал нарком просвещения А. Отдела изобразительных искусств Наркомпроса, Пьеса была прочитана Маяковским в Петроградском центральном бюро по проведению празднеств первой годовщины Октябрьской революции и включена в репертуар праздничных спектаклей.

Но постановка ее встретила значительные затруднения. По предложению А. Луначарского Маяковский прочел пьесу актерам бывшего Александринского театра. Для спектакля было предоставлено помещение театра Музыкальной драмы. Осуществить спектакль решено было силами актеров, приглашенных по объявлению в газетах. Вы обязаны великий праздник революции ознаменовать революционным спектаклем.

Приходите все в воскресенье 13 октября в зал Тенишевского училища Моховая, Все к работе! Время дорого. Просят являться только товарищей, желающих принять участие в постановке. На премьере ему же пришлось играть и роль Мафусаила и одного из чертей, так как исполнители этих ролей не явились. Дано было всего три спектакля: ноября. Постановка не была осуществлена. Сохранились написанные для нее Маяковским эскизы костюмов и декораций. Семь пар чистых. Семь пар нечистых. Мильтона — Боши — франц.

Шваб — немец; первоначально — житель Швабии, одной из бывших областей юго-западной Германии. Эвива Италия! Не человек, а германский канцлер — имеется в виду Бисмарк — , крупнейший деятель германского империализма. Первая гильдия — русские купцы делились соответственно размерам своего капитала на гильдии разряды. В первую гильдию входили самые богатые. А если гора не идет к Магомету, то и черт с ней! Мы все Назареи! Строки Второй вариант стр.

Первое издание — приложение к журн. Февральского ; Сочинения, т. Второй вариант написан через два с лишним года после первого в связи со включением пьесы в репертуар Московского театра РСФСР Первого, руководимого Вс. III Маяковский печатал рядом оба варианта как два самостоятельных произведения. Спектакль шел после этого ежедневно до закрытия сезона 7 июля.

Пьеса шла на немецком языке в переводе Риты Райт, в помещении Первого государственного цирка. В спектакле принимали участие актеры, приглашенные из различных московских театров. Маяковский написал также либретто к пьесе, напечатанное без подписи в программе спектакля. Текст эпилога не сохранился. III, Гихл, М. Шейдеман — германский политический деятель, представитель правых социал-демократов.

Аллея Побед — см. Вив ля Франс! Николаевки — употребляемое в просторечии название царских бумажных денег, выпущенных при Николае II.

Сухаревка — распространенное название одного из крупных московских рынков, существовавшего на Сухаревой ныне Колхозной площади. Клемансо — см. Вздор перетряхивание! Нужны назначенцы… Вот тебе раз! Необходимы буфера-с. Тверская, Садовая — улицы в Москве. Тверская — ныне улица Горького. А что, если? Первомайские грезы в буржуазном кресле стр. Пьесы предназначались для спектаклей в первомайские праздники, но показаны в эти дни не были.

Режиссер — А. Художник — И. Пьеска про попов, кои не понимают, праздник что такое стр. Как кто проводит время, праздники празднуя На этот счет замечания разные стр. Чемпионат всемирной классовой борьбы стр. Тогда же поставлена во Втором государственном цирке Москва артистом цирка В. Лазаренко, для которого она и предназначалась.

Вчерашний подвиг Что сделано нами с отобранными у крестьян семенами. Театральный отчет стр. Это наглядная таблица — сколько вместо пуда ржи нужно сдавать гречихи, картошки, кукурузы и т. Владимир Владимирович Маяковский Том 2. Стихотворения и пьесы Полное собрание сочинений в тринадцати томах 2.

Владимир Владимирович Маяковский Полное собрание сочинений в тринадцати томах Том 2. Стихотворения и пьесы Бейте в площади бунтов топот!

Выше, гордых голов гряда! Мы разливом второго потопа перемоем миров города. Дней бык пег. Медленна лет арба.

Наш бог бег. Сердце наш барабан. Есть ли наших золот небесней? Нас ли сжалит пули оса? Наше оружие — наши песни. Наше золото — звенящие голоса. Зеленью ляг, луг, выстели дно дням. Радуга, дай дуг лет быстролётным коням. Видите, скушно звезд небу! Без него наши песни вьем. Эй, Большая Медведица! Радости пей! В жилах весна разлита. Сердце, бей бой! Грудь наша — медь литавр.

Плыли по небу тучки. Тучек — четыре штучки: от первой до третьей — люди, четвертая была верблюдик. К ним, любопытством объятая, по дороге пристала пятая,. И, не знаю, спугнула шестая ли, тучки взяли все — и растаяли. И следом за ними, гонясь и сжирав, солнце погналось — желтый жираф. Город зимнее снял. Снега распустили слюнки. Опять пришла весна, глупа и болтлива, как юнкер. Били копыта. Лишь один я голос свой не вмешивал в вой ему. Подошел и вижу глаза лошадиные… Улица опрокинулась, течет по-своему….

Лошадь, слушайте — чего вы думаете, что вы их плоше? Хвостом помахивала. Никто не убит! Лег от Сены до Рейна. Мне жмёт. Добрый вечер, m-me Виардо.

Какая это громада! Ты врёшь. За глотку возьмём. Он пишет. Снега распустили слюнки. Опять пришла весна, глупа и болтлива, как юнкер. У Наты формы округлей. Дела разбираются! Не имеется данных! Военный вздымался вой. Нет места сомненьям и воям. Дорогие, нам некогда. Нельзя так. Костюмы соберите. Чтоб не было рваных. Вытряхивайтесь из шубы беличьей! Что нам деньги, транжирам и мотам! Мы даже не знаем, куда нам деть их. Берите, милые, берите, чего там!

Вы наши отцы, а мы ваши дети. Берите, милые! Громами ядер на мрамор Рима! Сколько не станет Где б ни сдали. Сквозь тучи. Хмур мужичонко. Не скули. А как построить? Весь как есть искусан злобой. Нервы, должно быть И на улице не успокоился ни на ком я. Какая-то прокричала про добрый вечер.

Что это за безобразие! Сплю я, что ли? Скорее закрыл лицо, как будто сморкаюсь. Бросился к дому, шаги удвоив. Что теперь? Один заорал, толпу растя. Второму прибавился третий, четвертый. Смяли старушонку. Она, крестясь, что-то кричала про черта. Два брата жили. Был младший, Влас, умён и тих. А Тит был глуп, как камень. Телега молнией летит. Тит снарядился скоро. Нет ни коня, ни Тита нет Телега снова собралась. Влас молвил, Тита поумней.

Продумана, выверена, проверена. Подъемля торжественно стих стокоперстый, клянусь — люблю неизменно и верно! Зря тщатся. РСФСР согласилась. И снова Франция начинает тянуть. То съезд предварительный требуют.

Я ученый малый, милая, 10 громыханья оставьте ваши. Чтоб бешеной пляской землю овить, скучную, как банка консервов, давайте весенних бабочек ловить сетью ненужных нервов! И по камням острым, как глаза ораторов, красавцы-отцы здоровенных томов, потащим мордами умных психиаторов и бросим за решетки сумасшедших домов! А сами сквозь город, иссохший как Онания, с толпой фонарей желтолицых, как скопцы, голодным самкам накормим желания, поросшие шерстью красавцы-самцы!

Над дохлым лошадьем вороны кружатся. Лошадь за лошадью падает на лед. Заколачиваются улицы ровные. Малы - аж не видно! По булке должно быть в любом лепесточке. Идет и валится.

У фигурки конская голова. Три или два. Ищу машинально чернеющий след. Головы и нет! Май стоял. Позапрошлое лето. Как медленно время летит! Дерясь, получают селедок объедки.

Кто б вспомнил народа российского имя, когда б не бросали хребты им в горсточки?! Трубите ж о голоде в уши Европе! Делитесь и те, у кого немного! Гоните стихом! Тесните пьесой! Вперед врачей целебных взводы!

Давите его дымовою завесой! В атаку, фабрики! В ногу, заводы! В Париже грустить? Едва ли! Часы нависали, как грубая брань, за пятым навис шестой.

А с неба смотрела какая-то дрянь величественно, как Лев Толстой. Вулканы-бедра за льдами платий, 10 колосья грудей для жатвы спелы. А посередине высятся недоступные форты, серые крепости советских канцелярий.

Один берет. Другая берет. Бумага взад. Бумага вперед. По проторенному другими следу через замзава проплыла к преду. Все в коллегии спорили стойко. Решив вести работу рысью, немедленно избрали тройку. Тройка выделила комиссию и подкомиссию.

Комиссию распирала работа. Комиссия работала до четвертого пота. Начертили схему: кружки и линии, которые красные, которые синие. Расширив штат сверхштатной сотней, работали и в праздник и в день субботний. Согнулись над кипами, расселись в ряд, щеголяют выкладками, цифрами пестрят. Глотками хриплыми, ртами пенными вновь вопрос подымался в пленуме. Канцелярских способностей у меня нет. Но, по—моему, надо без всякой хитрости взять за трубу канцелярию и вытрясти.

Из прилипших к скалам сёл опустясь с опаской, чистокровнейший осёл шпарит по-испански. Всё плебейство выбив вон, в шляпы влезла по нос. Кастаньеты гонят сонь. А на что мне это все? Как собаке — здрасите! После строчек лис - точки. Приветствую товарища. Входит второй. Косой в скуле. Эти вышли. Таковых не видел. Вся природа вроде телефонной книжки. За спину ведра - и марш бодро! Это неправда. Любимая, за что, за что же?!

Хорошо - я ходил, я дарил цветы, я ж из ящика не выкрал серебряных ложек! Белый, сшатался с пятого этажа. Ветер щеки ожег. Улица клубилась, визжа и ржа. Похотливо взлазил рожок на рожок. Вознес над суетой столичной одури строгое - древних икон - чело. На теле твоем - как на смертном одре - сердце дни кончило. В грубом убийстве не пачкала рук ты. Только в моем воспаленном мозгу была ты! Глупой комедии остановите ход!

Смотрите - срываю игрушки-латы я, величайший Дон-Кихот! Помните: под ношей креста Христос секунду усталый стал. Каждого, кто об отдыхе взмолится, оплюй в его весеннем дне! Армии подвижников, обреченных добровольцам от человека пощады нет! Теперь - клянусь моей языческой силою! Око за око! Севы мести и в тысячу крат жни! В каждое ухо ввой: вся земля - каторжник с наполовину выбритой солнцем головой!

Убьете, похороните - выроюсь! Об камень обточатся зубов ножи еще! Собакой забьюсь под нары казарм! Буду, бешенный, вгрызаться в ножища, пахнущие потом и базаром. Ночью вскочите! Я звал! Белым быком возрос над землей: Муууу! В ярмо замучена шея-язва, над язвой смерчи мух. Лосем обернусь, в провода впутаю голову ветвистую с налитыми кровью глазами.

Затравленным зверем над миром выстою. Не уйти человеку! Молитва у рта, - лег на плиты просящ и грязен он. Я возьму намалюю на царские врата на божьем лике Разина. Лучей не кинь! Сохните, реки, жажду утолить не дав ему, - чтоб тысячами рождались мои ученики трубить с площадей анафему! И когда, наконец, на веков верхи став, последний выйдет день им, - в черных душах убийц и анархистов зажгусь кровавым видением! Все шире разверзается неба рот.

Ночь пьет за глотком глоток он. От окон зарево. От окон жар течет. От окон густое солнце льется на спящий город. Святая месть моя!

Опять над уличной пылью ступенями строк ввысь поведи! До края полное сердце вылью в исповеди! Грядущие люди! Кто вы? Вот - я, весь боль и ушиб. Вам завещаю я сад фруктовый моей великой души. Осиротевшие в голодных битвах ярых! И небу - стихши - ясно стало: туда, где моря блещет блюдо, сырой погонщик гнал устало Невы двугорбого верблюда. Желтую кофту из трех аршин заката. По Невскому мира, по лощеным полосам его, профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Женщины, любящие мое мясо, и эта девушка, смотрящая на меня, как на брата, закидайте улыбками меня, поэта, - я цветами нашью их мне на кофту фата! Пылают горы—горны, и море синеблузится. Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер. Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу истории загоним. Эй, синеблузые! За океаны! Или у броненосцев на рейде ступлены острые кили?! Пусть, оскалясь короной, вздымает британский лев вой. Коммуне не быть покоренной. Там за горами горя солнечный край непочатый.

За голод за мора море шаг миллионный печатай! Пусть бандой окружат нанятой, стальной изливаются леевой, — России не быть под Антантой. Глаз ли померкнет орлий? В старое станем ли пялиться? Крепи у мира на горле пролетариата пальцы! Грудью вперед бравой! Флагами небо оклеивай! Кто там шагает правой? Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе.

День еще — выгонишь, можешь быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я.

Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом уморят — он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.

Захочет покоя уставший слон — царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать.

Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша?

Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг. Есть уже немножко. А вот и полная повисла в воздухе. Бросьте города, глупые люди! По женской линии тоже вам не райские скинии. Я не за семью. Кто над морем не философствовал? Какая разница!

Все течет Все меняется. Иначе и нельзя. Разделение труда. Это кит — говорят. Возможно и так. Годы — чайки. Скрылись чайки. В сущности говоря, где птички?

Белей, чем саван, из портфеля кончики Беречь сохранность насиженных мест? Эй, двадцатилетние! Заново обкрасимся. Сияй, Москва! Для истории Когда все расселятся в раю и в аду, земля итогами подведена будет — помните: в году из Петрограда исчезли красивые люди. Выше, гордых голов гряда! Дней бык пег. Медленна лет арба. Наш бог бег. Сердце наш барабан. Есть ли наших золот небесней? Наше оружие - наши песни. Наше золото - звенящие голоса. Видите, скушно звезд небу! Без него наши песни вьем.

Эй, Большая Медведица! Радости пей! В жилах весна разлита. Сердце, бей бой! Грудь наша - медь литавр. Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, была жара, жара плыла — на даче было это.

Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы — деревней был, кривился крыш корою. А за деревнею — дыра, и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз, медленно и верно. А завтра снова мир залить вставало солнце ало.

И день за днем ужасно злить меня вот это стало. Я погиб! Ко мне, по доброй воле, само, раскинув луч—шаги, шагает солнце в поле. Хочу испуг не показать — и ретируюсь задом. Уже в саду его глаза. Уже проходит садом. Ты звал меня? Чаи гони, гони, поэт, варенье! Но странная из солнца ясь струилась, — и степенность забыв, сижу, разговорясь с светилом постепенно. А мне, ты думаешь, светить легко. Какая тьма уж тут?

И скоро, дружбы не тая, бью по плечу его я. Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. Стена теней, ночей тюрьма под солнц двустволкой пала. Стихов и света кутерьма сияй во что попало! Устанет то, и хочет ночь прилечь, тупая сонница. Вдруг — я во всю светаю мочь — и снова день трезвонится. Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца! Никольские ворота. Часовня у ворот.

Против Никольских - Наркомвнудел. Дела и люди со дна до крыши. Конспиративно закрестились папиросники. И вновь по-старому. В часовне тихо. Чекист по улицам гоняет лих. Черт его знает какая неразбериха! Товарищи газетчики, СССР оглазейте, - как понимается описываемое в газете. Акуловкой получена газет связка. В буквы глаза втыкают.

Пуанкаре не потерпит какой-нибудь клячи. Даже Стиннеса - и то! А этого терпит. Значит, богаче. Американец, должно. Понимаешь, дура?! Последние известия получили красноармейцы. Читают, газетиной вея. Ты ближе. На карту глянь! Что за место такое: А-п-о-г-е-й? Дело дрянь. У парня аж скулу от напряжения свело. Каждый город просмотрел, каждое село. Деревушка махонькая, должно быть, это. Верчусь - аж дыру провертел в сапоге я - не могу найти никакого Апогея!

Ведь не до чужого?! Пусть рассеется сомнений дым. Утихомирились бури революционных лон. Подернулась тиной советская мешанина. Свили уютные кабинеты и спаленки.

Без серпа и молота не покажешься в свете! Маркс со стенки смотрел, смотрел Страшнее Врангеля обывательский быт.

Крестьянскую спину разукрасили влоск. Аж в российских лесах не осталось розг. Учил поп, чтоб исповедывались часто.

Радовался царь. Революция и по урядникам 50 прошла, как лиса по курятникам. Что ж попы? Смирились тихо? Власть, мол, от бога? В петлицах краснеют флажки. И вообще У меня в душе ни одного седого волоса, и старческой нежности нет в ней! Мир огромив мощью голоса, иду — красивый, двадцатидвухлетний. Вы любовь на скрипки ложите. Любовь на литавры ложит грубый. А себя, как я, вывернуть не можете, чтобы были одни сплошные губы!

Приходите учиться — из гостиной батистовая, чинная чиновница ангельской лиги. И которая губы спокойно перелистывает, как кухарка страницы поваренной книги. Хотите — буду от мяса бешеный — и, как небо, меняя тона — хотите — буду безукоризненно нежный, не мужчина, а — облако в штанах!

Не верю, что есть цветочная Ницца! Мною опять славословятся мужчины, залежанные, как больница, и женщины, истрепанные, как пословица.

Это было, было в Одессе. Вот и вечер в ночную жуть ушел от окон, хмурый, декабрый. В дряхлую спину хохочут и ржут канделябры. Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется! Ведь для себя не важно и то, что бронзовый, и то, что сердце — холодной железкою.

Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское. И вот, громадный, горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное. Будет любовь или нет? Какая — большая или крошечная? Откуда большая у тела такого: должно быть, маленький, смирный любёночек. Она шарахается автомобильных гудков. Любит звоночки коночек.

Еще и еще, уткнувшись дождю лицом в его лицо рябое, жду, обрызганный громом городского прибоя. Полночь, с ножом мечась, догнала, зарезала,— вон его! Упал двенадцатый час, как с плахи голова казненного. В стеклах дождинки серые свылись, гримасу громадили, как будто воют химеры Собора Парижской Богоматери. Что же, и этого не хватит? Скоро криком издерется рот. Слышу: тихо, как больной с кровати, спрыгнул нерв. И вот,— сначала прошелся едва—едва, потом забегал, взволнованный, четкий.

Теперь и он и новые два мечутся отчаянной чечеткой. Рухнула штукатурка в нижнем этаже. Нервы — большие, маленькие, многие! А ночь по комнате тинится и тинится,— из тины не вытянуться отяжелевшему глазу. Двери вдруг заляскали, будто у гостиницы не попадает зуб на зуб. Что ж, выходите. Видите — спокоен как! Как пульс покойника. И украли. Опять влюбленный выйду в игры, огнем озаряя бровей загиб.

Что же! И в доме, который выгорел, иногда живут бездомные бродяги! Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий! Любители святотатств, преступлений, боен,— а самое страшное видели — лицо мое, когда я абсолютно спокоен?

Кто—то из меня вырывается упрямо. Кто говорит? Ваш сын прекрасно болен! У него пожар сердца. Скажите сестрам, Люде и Оле,— ему уже некуда деться. Каждое слово, даже шутка, которые изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома. Люди нюхают — запахло жареным! Нагнали каких—то. В касках! Нельзя сапожища! Скажите пожарным: на сердце горящее лезут в ласках.

Я сам. Глаза наслезнённые бочками выкачу. Дайте о ребра опереться. Не выскочишь из сердца! На лице обгорающем из трещины губ обугленный поцелуишко броситься вырос. Петь не могу. У церковки сердца занимается клирос!

Обгорелые фигурки слов и чисел из черепа, как дети из горящего здания. Трясущимся людям в квартирное тихо стоглазое зарево рвется с пристани. Крик последний,— ты хоть о том, что горю, в столетия выстони! Я великим не чета. Никогда ничего не хочу читать. Что книги! Я раньше думал — книги делаются так: пришел поэт, легко разжал уста, и сразу запел вдохновенный простак — пожалуйста! А оказывается — прежде чем начнет петься, долго ходят, размозолев от брожения, и тихо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения.

Пока выкипячивают, рифмами пиликая, из любвей и соловьев какое—то варево, улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать. Городов вавилонские башни, возгордясь, возносим снова, а бог города на пашни рушит, мешая слово. Улица муку молча пёрла. Крик торчком стоял из глотки. Топорщились, застрявшие поперек горла, пухлые taxi и костлявые пролетки грудь испешеходили. Чахотки площе. Город дорогу мраком запер. И когда — все—таки!

Вы не нищие, вы не смеете просить подачки! Нам, здоровенным, с шаго саженьим, надо не слушать, а рвать их — их, присосавшихся бесплатным приложением к каждой двуспальной кровати! Мы сами творцы в горящем гимне — шуме фабрики и лаборатории. Что мне до Фауста, феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю — гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете2! Я, златоустейший, чье каждое слово душу новородит, именинит тело, говорю вам: мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что я сделаю и сделал!

Проповедует, мечась и стеня, сегодняшнего дня крикогубый Заратустра! Плевать, что нет у Гомеров и Овидиев людей, как мы, от копоти в оспе. Я знаю — солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы — молитв верней. Нам ли вымаливать милостей времени! Мы — каждый — держим в своей пятерне миров приводные ремни! Видели, как собака бьющую руку лижет?! Я, обсмеянный у сегодняшнего племени, как длинный скабрезный анекдот, вижу идущего через горы времени, которого не видит никто. Где глаз людей обрывается куцый, главой голодных орд, в терновом венце революций грядет шестнадцатый год. А я у вас — его предтеча; я — где боль, везде; на каждой капле слёзовой течи распял себя на кресте.

Уже ничего простить нельзя. Я выжег души, где нежность растили. Это труднее, чем взять тысячу тысяч Бастилий! И когда, приход его мятежом оглашая, выйдете к спасителю — вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая! Пришла и голову отчаянием занавесила мысль о сумасшедших домах. И — как в гибель дредноута от душащих спазм бросаются в разинутый люк — сквозь свой до крика разодранный глаз лез, обезумев, Бурлюк. А из сигарного дыма ликерною рюмкой вытягивалось пропитое лицо Северянина.

Как вы смеете называться поэтом и, серенький, чирикать, как перепел! Сегодня надо кастетом кроиться миру в черепе! От вас, которые влюбленностью мокли, от которых в столетия слеза лилась, уйду я, солнце моноклем вставлю в широко растопыренный глаз. Невероятно себя нарядив, пойду по земле, чтоб нравился и жегся, а впереди на цепочке Наполеона поведу, как мопса. Гром из—за тучи, зверея, вылез, громадные ноздри задорно высморкая, и небье лицо секунду кривилось суровой гримасой железного Бисмарка.

И кто—то, запутавшись в облачных путах, вытянул руки к кафе — и будто по—женски, и нежный как будто, и будто бы пушки лафет. Вы думаете — это солнце нежненько треплет по щечке кафе? Это опять расстрелять мятежников грядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк — берите камень, нож или бомбу, а если у которого нету рук — пришел чтоб и бился лбом бы! Идите, голодненькие, потненькие, покорненькие, закисшие в блохастом грязненьке! Понедельники и вторники окрасим кровью в праздники! Пускай земле под ножами припомнится, кого хотела опошлить! Земле, обжиревшей, как любовница, которую вылюбил Ротшильд! Чтоб флаги трепались в горячке пальбы, как у каждого порядочного праздника — выше вздымайте, фонарные столбы, окровавленные туши лабазников.

Изругивался, вымаливался, резал, лез за кем—то вгрызаться в бока. На небе, красный, как марсельеза, вздрагивал, околевая, закат. Уже сумашествие. Ничего не будет. Ночь придет, перекусит и съест. Видите — небо опять иудит пригоршнью обгрызанных предательством звезд? Пирует Мамаем, задом на город насев. Эту ночь глазами не проломаем, черную, как Азеф! Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы, вином обливаю душу и скатерть и вижу: в углу — глаза круглы,— глазами в сердце въелась богоматерь.

Чего одаривать по шаблону намалеванному сиянием трактирную ораву! Видишь — опять голгофнику оплеванному предпочитают Варавву? Может быть, нарочно я в человечьем месиве лицом никого не новей. Я, может быть, самый красивый из всех твоих сыновей.

Дай им, заплесневшим в радости, скорой смерти времени, чтоб стали дети, должные подрасти, мальчики — отцы, девочки — забеременели. И новым рожденным дай обрасти пытливой сединой волхвов, и придут они — и будут детей крестить именами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию, может быть, просто, в самом обыкновенном Евангелии тринадцатый апостол. И когда мой голос похабно ухает — от часа к часу, целые сутки, может быть, Иисус Христос нюхает моей души незабудки.

Пусти, Мария! Я не могу на улицах! Не хочешь? Мария, видишь — я уже начал сутулиться. В улицах люди жир продырявят в четырехэтажных зобах, высунут глазки, потертые в сорокгодовой таске,— перехихикиваться, что у меня в зубах — опять!

Дождь обрыдал тротуары, лужами сжатый жулик, мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп, а на седых ресницах — да! Всех пешеходов морда дождя обсосала, а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет; лопались люди, проевшись насквозь, и сочилось сквозь трещины сало, мутной рекой с экипажей стекала вместе с иссосанной булкой жевотина старых котлет.

Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово? Птица побирается песней, поет, голодна и звонка, а я человек, Мария, простой, выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни. Мария, хочешь такого? Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка! Звереют улиц выгоны. На шее ссадиной пальцы давки. Видишь — натыканы в глаза из дамских шляп булавки! Не бойся, что у меня на шее воловьей потноживотые женщины мокрой горою сидят,— это сквозь жизнь я тащу миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят.

Мария, ближе! В раздетом бесстыдстве, в боящейся дрожи ли, но дай твоих губ неисцветшую прелесть: я с сердцем ни разу до мая не дожили, а в прожитой жизни лишь сотый апрель есть. Мария — дай! Имя твое я боюсь забыть, как поэт боится забыть какое—то в муках ночей рожденное слово, величием равное богу. Тело твое я буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу. Мария — не хочешь?

Не хочешь! Значит — опять темно и понуро сердце возьму, слезами окапав, нести, как собака, которая в конуру несет перееханную поездом лапу. Кровью сердце дорогу радую, липнет цветами у пыли кителя. Тысячу раз опляшет Иродиадой солнце землю — голову Крестителя. И когда мое количество лет выпляшет до конца — миллионом кровинок устелется след к дому моего отца.

Вылезу грязный от ночевок в канавах , стану бок о бок, наклонюсь и скажу ему на ухо: — Послушайте, господин бог! Как вам не скушно в облачный кисель ежедневно обмакивать раздобревшие глаза? Давайте — знаете — устроимте карусель на дереве изучения добра и зла! Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу, и вина такие расставим по столу, чтоб захотелось пройтись в ки—ка—пу хмурому Петру Апостолу.

А в рае опять поселим Евочек: прикажи,— сегодня ночью ж со всех бульваров красивейших девочек я натащу тебе. Мотаешь головою, кудластый? Супишь седую бровь? Ты думаешь — этот, за тобою, крыластый, знает, что такое любовь? Я тоже ангел, я был им — сахарным барашком выглядывал в глаз, но больше не хочу дарить кобылам из сервской муки изваянных ваз.

Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова,— отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?!

Я думал — ты всесильный божище, а ты недоучка, крохотный божик. Видишь, я нагибаюсь, из—за голенища достаю сапожный ножик. Крыластые прохвосты! Жмитесь в раю! Ерошьте перышки в испуганной тряске! Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою отсюда до Аляски! Меня не остановите. Вру я, в праве ли, но я не могу быть спокойней. Смотрите — звезды опять обезглавили и небо окровавили бойней!

Ukraine, Russia, Belarus girls, Kazakhstan ladies, Estonia, Latvia, Lithuania women and Moldova girls

Planning your first date.
Truth and myths about Russian girls.
How to create a great profile.

Links

Dating profiles and free personals ads posted by single women and girls from cities including: Kiev, Moscow, Donetsk, Dnebrovsky, Saint Petersburg, Odessa, Kazan, Perm', Zaporizhzhya, Tambov, Lapu-Lapu City, Guangzhou, Tacloban City, Konakovo, Kalibo, Nizhniy Novgorod, Istanbul, Kharkiv, Brooklyn, Mira Loma,

Хорошее отношение к лошадям . Песнь Любви. Стихи. Лирика русских поэтов. Москва, Изд-во ЦК .. Ямами двух могил вырылись в лице твоем глаза. Хорошее отношение к лошадям (Маяковский). Материал из Викитеки См. Стихотворения Источник: Маяковский В. В. Полное.

  • Вы ищете знакомства с иностранцами?
  • Хотите выйти замуж за рубеж?
  • Наш международный сайт знакомств абсолютно бесплатно поможет вам!
хорошее отношение ям стихи

Знакомства с иностранцами.

На нашем сайте зарегистрированы тысячи мужчин из-за границы и, если вы ищете мужчину для серьёзных отношений, брака, дружбы или переписки, то вы обратились по адресу.

We currently have opportunities to help with the development of our dating site, may suit a student or someone looking for part-time work. View more information here.



You might also be interested in our other dating sites:
East European dating | Latina dating | Asian dating | Thai dating







Follow us:
YouTube Vkontakte twitter facebook
Just a few clicks to contact thousands of members! It's free!!!
хорошее отношение ям стихи

We use cookies to ensure you get the best experience. Find out more.